Get Adobe Flash player

О  ПРИНЦИПАХ

Стр.1

Лет в двенадцать, наверное, я впервые прочитала роман В.Гюго "Девяносто третий год". Он произвел на меня неизгладимое впечатление. С тех пор это произведение заняло первое место в списке тех книг, которые оказали сильнейшее влияние на мое духовное развитие. И с того же времени меня заинтересовала тема Великой французской революции. Помню, что я очень огорчилась тому, что главные герои романа - Говэн и Симурдэн не являются реальными историческими лицами и при этом каким-то странным образом Симурдэн общался с Робеспьером и Дантоном - мне было тогда это очень непонятно. Потом, в начале грозных 90-х, я дала почитать эту книгу своему знакомому, который, будучи в возрасте 26 лет и имея семью, книг вообще не читал (я думала, что, если эта книга так важна для меня, то и для него она станет такой же знаковой и побудит, наконец, к чтению литературы. Увы, я ошиблась - он "читает" ее и по сей день). Больше у меня не было возможности детально познакомиться с тем историческим периодом и лишь недавно он стал все больше и больше входить в круг моих актуальных интересов.

Конечно, эпоха интернета и возможность доступа к большому количеству информации сыграла свою замечательную роль. Я посмотрела несколько художественных фильмов, посвященных революционному периоду 1789 - 1794 гг. (их не так много, к сожалению) и "Роялистка" (2001) Эрика Ромера стала для меня открытием. Фильм был снят по материалам дневника английской аристократки Грэйс Эллиотт, которой довелось в то смутное время находиться в центре французских событий. Я нашла этот дневник на языке оригинала. Он был опубликован в Нью-Йорке в 1910 году (на русский язык книга не переводилась) и, влекомая жаждой исследований (о, это упоительное чувство интереса, смешанного со страхом! blush), занялась его литературным переводом собственными скромными силами. Больше всего меня интересовали отрывки, связанные с трагическими событиями смерти августейших особ и история последних лет жизни герцога Орлеанского, получившего прозвище Филипп Эгалитэ, и поэтому перевод выполнялся фрагментарно, в целом, "для себя".

Что меня восхищает и в "Девяносто третьем годе", и в "Роялистке" - это беззаветная преданность действующих лиц своим принципам. Но если герои романа - плод литературного воображения Виктора Гюго, то Грэйс Эллиотт - реальная женщина, реальный исторический персонаж. Я восхищаюсь непреодолимой силой ее духа. Итак, читаем страницы из дневника английской аристократки.

Стр.2

ВО ВРЕМЯ ЦАРСТВОВАНИЯ ТЕРРОРА

Грэйс Дэлрампл Эллиотт "Журнал моей жизни во время Французской революции"

Глава V (фрагмент)

Это было время, когда республиканцы начали говорить о приведении несчастного короля к судебному процессу, но идея казалась настолько ужасной и малопопулярной, что люди даже не могли представить ее реализуемой. Однако каждый знал, что это ужасное преступление было совершено перед лицом всей Франции, и что чудовища довели свою смелость и месть до последней крайности, приведя наиболее добродетельного и лучшего из всех королей к плахе, словно обычного преступника.

Я должна здесь упомянуть моего несчастного друга герцога Орлеанского, чье влияние в тот период я назвала бы завуалированным, ничто земное не могло извинить этого; он заверил меня самым решительным образом, что ничто не заставит его голосовать, если это не будет способствовать освобождению короля.

За несколько дней до окончательного решения судьбы короля герцог де Бирон обратился ко мне утром и сказал, что он пришел узнать, что скажет ему фортуна. Я часто шутила и играла с картами и претендовала на то, чтобы быть предсказательницей удачи. Он был очень суеверен и реально думал, что я скажу ему правду перед его уходом в армию. Я заверила его, что я желала бы обоим - герцогу Орлеанскому и ему иметь более твердую веру в тех вещах, о которых я говорю, как о тех, в которых король еще сохранил свою корону, и они могли бы быть рядом с ним с удовольствием и комфортом вместо того, чтобы скрываться и не иметь дома или приюта, чтобы спрятать свои головы. Я сказала ему больше, что королевский процесс был наиболее отвратительным, жестоким событием, о к-ром когда-либо слышали и что я удивлена, что некоторые храбрые французские шевалье не пошли и не открыли огонь по зданию, в к-ром заседал Конвент и не подожгли чудовищ, к-рые в нем были, чтобы попытаться освободить короля и королеву из Тампля.

Он сказал мне, что чувствовал себя несчастным во время королевского процесса, но что самое плохое, что могло случиться с ним, могла быть изоляция, пока доказательства собираются; что, конечно, немногие голосовали бы за его смерть, но что дает ему большое удовлетворение - это уверенность в том, что герцог Орлеанский не проголосует, о чем тот поведал ему ранее.

Я никогда не думала об этом применительно к герцогу; таким образом, я сказала герцогу де Бирону, что я желала бы, чтобы герцог Орлеанский проголосовал бы за освобождение короля. Он заверил меня, что никогда не сделал бы этого; что мы должны удовлетворять себя не голосованием, как таковым, и что он боится, что, если короля вышлют из Франции, он сможет нарастить силу для вторжения во Францию, и что герцог и все его друзья будут затем потеряны. Я заверила его, что вскоре увидела бы даже такое событие; что герцог Орлеанский опозорил бы себя, голосуя за изгнание короля, и не могла даже себе представить, что же случится на самом деле. Герцог де Бирон сказал, что он хотел бы встретиться с герцогом Орлеанским на следующий день в моем доме; когда он его видел у мадам де Бюффон, он был всегда кем-то окружен и что он приедет, чтобы быть в курсе событий; я указала ему на 2 часа.

Это был четверг, 17 января 1793 года, когда они оба пришли. Я видела немного герцога Орлеанского несколько раз ранее. На мои расспросы - что он думает сейчас о злом процессе, на который собирается идти и говоря: "я надеюсь, что он не пойдет рядом с такими подлыми негодяями?" он ответил, что "он должен был идти, так как он был депутатом". Я сказала: "Как вы можете сидеть и смотреть на вашего короля и кузена, находящегося перед группой негодяев, которые рискуют оскорблять его, задавая ему вопросы?", добавив, что "я хотела бы быть в Конвенте, я бы запустила обе своих туфли в головы Президента и Santerre за риск оскорблять своего короля и наставника".

Я была очень мягка к герцогу. У него, казалось, отсутствовал юмор. Герцог де Бирон затем задал ему несколько вопросов о процессе. Я не могла не помочь, говоря: "я надеюсь, монсеньор, что вы проголосуете за освобождение короля?" "Конечно, - ответил он, - и за свою собственную смерть". Я видела, что он был сердит, и герцог де Бирон сказал: "Герцог не будет голосовать. Король плохо относился к нему всю свою жизнь, но они кузены; таким образом, он скажется больным и останется дома в субботу, в день поименного голосования, в который решится судьба короля".

Затем я сказала: "итак, монсеньор, я уверена, что вы не пойдете в Конвент в субботу. Побожитесь". Он сказал, что конечно, не пойдет, что он никогда не собирался идти, и он дал мне в связи с этим святое слово чести; что, "хотя он думал, что король был виновен в нарушении слова, данного нации, еще ничего не заставляет голосовать против него". Я подумала об этом, как о плохом утешении, но я ничего не могла сделать более и оба герцога ушли.

Стр.3

В пятницу я никого не видела. Каждый казался взволнованным этим окончанием отвратительного испытания, хотя некоторые предполагали, что конец уже случился. Как мог бы кто-то, действительно, даже представить, что такое преступление повиснет над Францией?

В субботу я получила записку от герцога де Бирона, просившего меня прийти и провести вечер с ним и мадам Лорен и Дюморье в отеле святого Марка, возле улицы де Ришелье, где я могла бы услышать новости и что он имел большие надежды на смягчающие обстоятельства. В это время герцог де Бирон не имел ни дома, ни квартиры; он был отозван из армии одним из революционных генералов, призванных Россиньолем, к-рый был убийцей 2 сентября. Герцог де Бирон, которого назвали затем генералом Бироном, приехал в Париж в этот момент оправдаться у военного министра и поселился на короткое время в отеле garni.

Я была там вечером в половине восьмого и нашла герцога де Бирона и собравшихся на вечеринке очень унылыми. Каждые полчаса он получал список голосовавших, и мы все видели с ужасом, что многие голосовали за смерть короля. Он также услышал, что в 8 часов герцог Орлеанский пришел в Конвент, что всех удивило. Я испугалась сильно, что он собирался голосовать за изоляцию, но я никогда не думала о худшем. Однако, каждый список был все более и более тревожным, пока около 10 часов не появился грустный и фатальный список с королевским осуждением и с позором герцога Орлеанского.

Я никогда не чувствовала такого ужаса за кого-либо в моей жизни, как почувствовала в этот момент за поведение герцога. Мы все были в глубокой печали и в слезах; даже бедный Бирон, к-рый (увы!) был республиканцем, был почти в припадке. Молодой человек, бывший адъютантом герцога, снял свой плащ и бросил его в огонь, сказав, что ему будет стыдно одеть это снова. Его звали Rutaux и он был уроженцем Нанси. Это был благородный и очень добрый молодой человек, который не покинул бедного Бирона, хотя его сердце всегда было с принцами.

Из комментариев к тексту: Г-н Альберт Терраде, к-рому удалось получить показания свидетелей, опубликовал в "Мемуарах общественной истории Версаля" наиболее реалистический перечень воспоминаний, в к-рых рассказывалось о голосовании герцога Орлеанского за смерть короля. Г-н Фоссе-Даркосс, к-рый был в уже очень почтенном возрасте, оставил наиболее аккуратные воспоминания того дня. Будучи почти ребенком, он смешался с толпой, к-рая утром 15 января окружила Манеж и 16 числа пошел поспать в одну из галерей. Его сердце переполнялось эмоциями; он свидетельствовал, что просидел там непрерывно, начиная с 8 вечера, в течение 36 часов. Присутствие множества патриотов легко объяснялось - это было время, когда Конвент голосовал третьим пунктом вопрос о судьбе короля: "Какое наказание должно быть наложено на Людовика?" По списку начали опрашивать депутатов и еще час спустя они шествовали на трибуну друг за другом, произнося единственное слово: "Смерть! Смерть!". Только некоторые - Робеспьер, Кутон, Барбару, Дантон объясняли свои голоса. Чувство усталости ползло по галерее, когда Филипп Эгалитэ был вызван. С этим именем молчание стало всеобщим, и даже вязальщицы прервали свою работу на миг. Филипп Эгалитэ медленно взошел на трибуну и сказал: "находясь исключительно под руководством чувства обязанности, к-рое убеждает, что те, кто покушался или будет покушаться на независимость людей, заслуживают смерти, я голосую за смерть". Затем возникла пауза холодного молчания, вызвавшего оцепенение и отвращение, затем внезапно все люди, кто пришел на галерею узнать о голове Людовика XVI, стали бросать оскорбления среди криков и шипения, сопровождая возвращение Эгалитэ на его место в Ассамблее.

Стр.4

ГЛАВА VIII (фрагмент)

5 ноября [см. прим.1.] я услышала о судьбе несчастного герцога Орлеанского. Нет необходимости говорить, что я чувствовала в той ситуации. Я не знала, уехал ли он из Марселя в Париж, пока не услышала о его смерти. Я знаю, что он умер с большой смелостью. Он был привлечен к суду, осужден и убит за два часа! Мой слуга волею судьбы встретил повозку, в к-рой был герцог, в Rue du Roule, возле Pont Neuf. Он знал, что в ней перевозились осужденные, но был в шоке, когда увидел среди приговоренных к смерти герцога Орлеанского. Мой бедный слуга был близок к обмороку, но он решил следовать за герцогом по его пути на эшафот. Толпа была очень маленькой на всем пути следования, хотя к тому времени, когда они прошли через Пале Рояль, собственный дворец герцога, люди начали собираться. В тот момент никто даже не мог представить себе, что ожидает герцога. Под его собственными окнами они остановились на 10 минут. Он взглянул, как сказал потом мой слуга, очень печально, как в былое время, собираясь выходить на церемонию.

Он был сильно напудрен и выглядел отлично. Его руки были связаны сзади, и его плащ был на плечах. Его плащ был светло-серым с черным воротником. Когда повозка двинулась от Пале Рояля, герцог взглянул на толпу с негодованием. У него не было выбора, и он нес свою голову высоко, пока повозка направлялась на Place Louis Quinze, и он видел эшафот перед ним, и мой человек сказал, что он был очень бледен, но твердо держал свою голову. Трое других заключенных были с ним в повозке - мадам де Колли, очень красивая женщина, жена откупщика; мужчина по имени Кутар; депутат Конвента, но не от жирондистской партии; и кузнец по имени Брюс, делавший ключ для хранения некоторых бумаг. Было около 4-х часов, когда повозка подъехала к эшафоту, и было почти темно. Таким образом, в порядке, в к-ром толпа могла видеть во главе герцога, он был первым казнен. Он вспрыгнул на лестницу с большой спешкой окинул всех взглядом, помог палачу закрепить свою шею, и не сказал ни слова, не оказал последнего сопротивления. После этого его голову показали толпе.

Так закончилась жизнь человека, к-рый никогда не будет забыт, и его имя будет напоминать об ужасе террора. Я рискую твердо заявить, что он имел много дружелюбных качеств, и что его ужасная судьба стала платой за человеческие амбиции. И как я видела ранее, это привело его в руки людей, к-рые еще хуже, чем о них думали. К сожалению, суд никогда не даст ему шанс освободиться от этих чужих рук. Я могла бы сказать еще много на эту тему, но я все еще не могу поверить [в случившееся], и эта тема всегда делает меня несчастной.

*********************

Мои примечания:

1. Казнь герцога Орлеанского случилась 6 ноября 1793 года.

2. Казнь герцога в разных источниках описана по-разному - как ее причины, так и ее исполнение, и эта тема по мере ее исследования будет продолжена.

Май - июнь 2014 г.

Продолжение следует